«Ярость»: Рецензия Киноафиши
«Ярость» – это, если можно так выразиться, воскрешение режиссера и сценариста Дэвида Эйера, бывшего подводника, дебютировавшего блестящим сценарием о подлодке U-571, продолжившего карьеру еще более мощным сценарием «Тренировочного дня», а затем ушедшего в бесконечный полицейский наркорепортаж, все более и более терявший в качестве. Завершилась упомянутая история фильмом «Саботаж», где картинка настолько стандартна, сюжет настолько примитивен, а диалоги настолько имбецильны, насколько это вообще возможно в кино, снимаемом не на мобильный телефон, а на профессиональную камеру и за большие деньги. Тем удивительнее, что сразу за «Саботажем», меньше чем через год, последовала «Ярость» – одна из лучших американских, и не только американских, картин о Второй мировой, и не только Второй мировой, войне. Новый фильм Эйера сомасштабен и конгениален «Железному кресту» Сэма Пекинпа, наследуя при этом, во многом благодаря оператору Роману Васьянову, эстетике советского военного кино 60–80-х. Тут вполне можно проследить влияние Алексея Германа и Элема Климова, чьи ленты, кстати, Эйер и Васьянов обсуждали перед съемками. Война здесь не героическое приключение, а грязь, вонь, вывороченные внутренности, боль и смерть. Запертые в железном китовьем чреве танка M4 Sherman, пропитанные копотью и сажей, герои, периодически выбираясь из него, попадают лишь в царство пепла, весенней дорожной жижи, искромсанных тел, а если и находят пиршество для души и плоти в одном из домов, то лишь для того, чтобы тут же увидеть развалины этого дома и гибель всего, что стало на мгновение – на всю жизнь – дорого. Как замечает персонаж Брэда Питта: «Идеалы миролюбивы. История – жестока» («Ideals are peaceful. History is violent»).
Но одной лишь физиологией войны «Ярость» не исчерпывается. Смысловая ось фильма – не столько физиология, сколько теология войны. «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня» – этот стих из шестой главы Книги Исаии Дэвид Эйер произносит устами своих героев. Как и слова из второй главы Первого послания Иоанна: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек». Справедливая война есть работа, совершаемая для Господа. Именно поэтому она – «лучшая работа в жизни» («Best job I ever had»). Именно поэтому же, решаясь на чересчур лобовой символизм, Эйер начинает фильм с появления апокалиптического всадника – немецкого офицера – на белом коне и с эпизода, где командир американского танка убивает всадника, освобождая коня: освобождая и от наездника, и от сбруи, и от завершаемой войны. Но благодаря этой библейской символике, благодаря горящим словам ветхозаветных пророков и новозаветных апостолов, тотальная мясорубка обретает смысл, а низвержение нацизма становится прямым исполнением воли Бога.
Сергей Терновский
