«Кровавая леди Батори»: Рецензия Киноафиши

Моя кровавая леди
Полку центральноевропейских ужасов эпохи Ренессанса прибыло. На сей раз вклад в переосмыслёж одной из всемирных историй, леденящих кровь, сделал новосибирский киноэнтузиаст Андрей Конст (в миру – Андрей Константинов), до этого снимавший независимые концептуальные короткометражки. Правда, ужасы в них фигурировали не трансильванские, а, так сказать, транссибирские, причем вполне знакомого, бытового свойства. Например, в «Атмосфере» (2003) двое электриков получали заказ от бывшей одноклассницы, ставшей политтехнологом, поработать на кандидата в губернаторы от национал-патриотических сил и подключиться к телефону его соперника, притом заказ делался аккурат в день тихоокеанского утопления орбитальной станции «Мир»; а в «Пиратских сумерках» (2008) кинопереводчик вынужденно участвовал в милицейском рейде на пиратскую видеофабрику, но чудесно спасался в канализации вместе со своей экс-начальницей. Для понимания фильма «Кровавая леди Батори» этот контекст весьма важен, поскольку в социальном отношении картина продолжает новосибирские опыты режиссера, только на чуть менее самопальном визуальном уровне.
Однако, и здесь мы возвращаемся к анонсированным новосибирским корням, «Кровавая леди Батори» в определенном отношении довольно сильно отличается от своих собратьев по жанру валашско-венгерско-словацкого вурдалакаваляния. Если это и можно назвать готикой, то – с каким-то ощутимым сермяжно-коммунальным привкусом. Парочка цыганских детей, брат и сестра, – некий микс Гензеля-унд-Гретель с малолетними персонажами «Мелодии для шарманки» Киры Муратовой – попадаются на уличном воровстве. В назидание их отправляют в Трансильванскую школу-интернат № 1, где всех обитателей тиранит ужасная директриса Елизавета Чейтовна, за которой, как за красным комдивом Щорсом, след кровавый стелется по сырой траве. Она беззастенчиво использует детей на тяжелых физических работах, экономит на их питании (каша явно сварена из крупы, опасной по микробиологическим показателям и отличающейся повышенным содержанием цветковых пленок, мучки и влажности), а провинившихся нещадно наказывает, практикуя какой-то совсем уж беззастенчивый чикатилинг. Например, мальчику, который мастурбировал, отрезают пальцы и яйца, демонстрируя образцовый педагогический подход к борьбе за нравственность и нерушимость духовных скреп. Периодически Елизавета Чейтовна начинает говорить по-немецки (хотя и с отчетливым «трансильванским» акцентом), что само по себе глубоко символично, а также ходить в ночной рубашке, с ножом наперевес, и злоупотреблять старовенгерским словом «тонизирует» (в ответ на не менее старовенгерские возгласы вроде «Пожалуйте копеечку на пропитание!»). Дети тоже не лыком шиты: босоногая маленькая цыганка не прочь подекламировать про «красивые грезы, разбитые жестоким напором жизни», а в перерывах между подобными риторическими изысками пускается в мистические откровения («Я шла по лесу, теряя части тела»). Немудрено, что ужасная директриса полфильма гоняется с ножом за одной-единственной девочкой, которая уже с середины действия сама себе экранизация Хармса. Но поскольку добро побеждает, то девочка в финале приносит своей воспитательнице, полузамурованной в учительской, батон «Городской». Данный кадр знаменует полную и окончательную победу новосибирского артхауса. Вкупе с неряшливым монтажом, невнятными потасовками в темных углах, интерьерами эконом-класса и периодически «заваливающимся» звуком это представляет собою исчерпывающий набор характеристик нового продюсерского творения незабвенного Сарика Андреасяна, подарившего стране и миру такие шедевры кинорежиссуры, как «Служебный роман. Наше время», «Беременный», «Что творят мужчины!» и «Что творят мужчины! – 2». Следующий исторический триллер от Андреасяна и компании будет, видимо, посвящен служебному роману брата и сестры, причем брата будут звать Калигулой, а сестру – Клеопатрой…
Сергей Терновский