«Уроки фарси»: Рецензия Киноафиши

Бельгиец Жиль Кремье (Науэль Перес Бискаярт) не первый час трясется на сельских дорогах с другими пленными еврейского происхождения в кузове грузовика. Разговор с собратом по несчастью не проходит даром, тот, в обмен на половину бутерброда, предлагает отдать сборник сказок, который, по заверениям голодного мужчины, если бы не военное время, можно было бы загнать втридорога. Книга в самом деле оказывается бесценной: всех пленников расстреливают, а Жиль, используя как аргумент свое приобретение (литература издана на фарси), утверждает, что он на самом деле перс. Такие совпадения случаются с вероятностью один на миллион: Клаус Кох (Ларс Айдингер), начальник столовой в концлагере, как раз ищет выходца из Ирана, чтобы выучить язык и после войны переехать в Тегеран, открыв там маленький ресторан. Жиля ждут привилегии: от работы на кухне, а не на каменоломне, до регулярных переводов на ферму в момент, когда всех узников вывозят на казнь. Кремье совершенно не знает языка, потому учит Коха вслепую, на ходу выдумывая слова. Немец рад обманываться, со временем просит обращаться к нему на «ты» и старается держать своего учителя поближе к себе, беспрекословно ему доверяя. Но что ждет Жиля, когда обман раскроется?

Гуманистический посыл «Уроков фарси» оказывается значительнее его художественных достоинств. Сценарист Цофин в одной из сцен фильма в числе прочих казненных пленников концлагеря упоминает и своего предка. Трепетное отношение автора к тому, что хотелось сказать и донести историей фальшивого фарси, спасшего жизнь случайного бельгийца, для некоторых зрителей наверняка перевесит любые объективные недостатки, допущения и прочие драматургические швы, которые позволяют Жилю лавировать между угрозами и за пару минут до смерти то и дело оставаться невредимым. Не требуется ставить под сомнение акт чуда как такового, с помощью которого неоднократно спасались из лагерного ада самые разные люди, но в «Уроках» нет-нет да и будет заметен почти математический расчет в сложносочиненности этой истории. Сама концепция универсального языка, как и любого другого, сформированного как для передачи ласки, так и для трансляции агрессии, оказывается утяжеленной с того момента, когда Кремье начинает «вшивать» в новые слова фамилии узников. Этот запрещенный прием, как и прочие безотказные детали вроде аккуратно разложенных посреди концлагеря детских игрушек или избиения пленных на каменоломне до потери пульса, понятно действенны для широкой аудитории, но неминуемо разрушают и без того уязвимую органику этого мира на пороге немецкого поражения в войне.

Дуэт Айдингера и Переса Бискаярта наделяет своих персонажей необходимой для такого сеттинга глубиной настолько, насколько позволяет текст. На бумаге, без отраженной в одном взгляде покорности Бискаярта и незатихающей истеричности Айдингера, что Жиль, что Кох должны были бы смотреться функциями. И стоит «Урокам» перейти в ранг почти театрального диалога между двумя противоположностями, Перельман осознанно минимизирует как наличие отвлекающих мелочей на втором плане, так и впервые приближается к своим героям. Если большая часть картины выполнена на общих планах, фиксируя насилие, голод, неоправданную жестокость, в том числе и моральную, холодно и издалека, то в диалоговых сценах изучения «фарси» что Кох, что Жиль удостаиваются крупных планов. Следить за мимическими переменами на лице Айдингера — отдельное увлекательное занятие: артист смеется плача и способен презирать собеседника, искренне ухмыляясь его ремаркам. Фигура Коха как одного из двух центральных героев лишний раз подчеркивает сложившуюся, в том числе в отечественном кино, методологию восприятия нацизма как машины, состоящей из шестеренок, хоть и природно властных, жестоких, но не безнадежных, осознающих пагубность режима, к которому пришлось присоединиться. Взгляд далеко не новый, но не диссонирующий с историей невероятного лингвистического обмана.

Антон Фомочкин